![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
skysightПолностью тут -
http://www.lib.ru/HRISTIAN/BERDQEW/berd2.txt
Отрывок - об искажениях основных философских западноевропейских школ в России,
их реинтерпретации марксистами и народниками, презрении к абстракциям
и упоре на "классовую борьбу".
"И к философии, как и к другим сферам жизни, у нас преобладало
демагогическое отношение; споры философских направлений в интеллигентских
кружках носили демагогический характер и сопровождались недостойным
поглядыванием по сторонам с целью узнать, кому что понравится и каким
инстинктам что соответствует. Эта демагогия деморализует душу нашей
интеллигенции и создает тяжелую атмосферу. Развивается моральная трусость,
угасает любовь к истине и дерзновение мысли. Заложенная в душе русской
интеллигенции жажда справедливости на земле, священная в своей основе жажда,
искажается. Моральный пафос вырождается в мономанию. "Классовые" объяснения
разных идеологий и философских учений превращаются у марксистов в какую-то
болезненную навязчивую идею. И эта мономания заразила у нас большую часть
"левых". Деление философии на "пролетарскую" и "буржуазную", на "левую" и
"правую", утверждение двух истин, полезной и вредной,- все это признаки
умственного, нравственного и общекультурного декаданса. Путь этот ведет к
разложению общеобязательного универсального сознания, с которым связано
достоинство человечества и рост его культуры.
Русская история создала интеллигенцию с таким душевным укладом,
которому противен был объективизм и универсализм, при котором не могло быть
настоящей любви к объективной, вселенской истине и ценности. К объективным
идеям, к универсальным нормам русская интеллигенция относилась недоверчиво,
так как предполагала, что подобные идеи и нормы помешают бороться с
самодержавием и служить "народу", благо которого ставилось выше вселенской
истины и добра. Это роковое свойство русской интеллигенции, выработанное ее
печальной историей, свойство, за которое должна ответить и наша историческая
власть, калечившая русскую жизнь и роковым образом толкавшая интеллигенцию
исключительно на борьбу против политического и экономического гнета, привело
к тому, что в сознании русской интеллигенции европейские философские учения
воспринимались в искаженном виде, приспособлялись к специфически
интеллигентским интересам, а значительнейшие явления философской мысли
совсем игнорировались. Искажен и к домашним условиям приспособлен был у нас
и научный позитивизм, и экономический материализм, и эмпириокритицизм, и
неокантианство, и ницшеанство.
Научный позитивизм был воспринят русской интеллигенцией совсем
превратно, совсем ненаучно и играл совсем не ту роль, что в Западной Европе.
К "науке" и "научности" наша интеллигенция относилась с почтением и даже с
идолопоклонством, но под наукой понимала особый материалистический догмат,
под научностью особую веру, и всегда догмат и веру, изобличающую зло
самодержавия, ложь буржуазного мира, веру, спасающую народ или пролетариат.
Научный позитивизм, как и все западное, был воспринят в самой крайней форме
и превращен не только в примитивную метафизику, но и в особую религию,
заменяющую все прежние религии. А сама наука и научный дух не привились у
нас, были восприняты не широкими массами интеллигенции, а лишь немногими.
Ученые никогда не пользовались у нас особенным уважением и популярностью, и,
если они были политическими индифферентистами, то сама наука их считалась не
настоящей. Интеллигентная молодежь начинала обучаться науке по Писареву, по
Михайловскому, по Бельтову, по своим домашним, кружковым "ученым" и
"мыслителям". О настоящих же ученых многие даже не слыхали. Дух научного
позитивизма сам по себе непрогрессивен и не реакционен, он просто
заинтересован в исследовании истины. Мы же под научным духом всегда понимали
политическую прогрессивность и социальный радикализм. Дух научного
позитивизма сам по себе не исключает никакой метафизики и никакой
религиозной веры, но также и не утверждает никакой метафизики и никакой веры
(Имею в виду не философский позитивизм, а научный позитивизм. Запад создал
научный дух; который и там был превращен в орудие борьбы против религии и
метафизики. Но Западу чужды славянские крайности; Запад создал науку
религиозно и метафизически нейтральную.) Мы же под научным позитивизмом
всегда понимали радикальное отрицание всякой метафизики и всякой религиозной
веры, или, точнее, научный позитивизм был для нас тождествен с
материалистической метафизикой и социально-революционной верой. Ни один
мистик, ни один верующий не может отрицать научного позитивизма и науки.
Между самой мистической религией и самой позитивной наукой не может
существовать никакого антагонизма, так как сферы их компетенции совершенно
разные. Религиозное и метафизическое сознание действительно отрицает
единственность науки и верховенство научного познания в духовной жизни, но
сама-то наука может лишь выиграть от такого ограничения ее области.
Объективные и научные элементы позитивизма были нами плохо восприняты, но
тем страстнее были восприняты те элементы позитивизма, которые превращали
его в веру, в окончательное миропонимание. Привлекательной для русской
интеллигенции была не объективность позитивизма, а его субъективность,
обоготворявшая человечество. В 70-е годы позитивизм был превращен Лавровым и
Михайловским, в "субъективную социологию", которая стала доморощенной,
кружковой философией русской интеллигенции. Вл. Соловьев очень остроумно
сказал, что русская интеллигенция всегда мыслит странным силлогизмом:
человек произошел от обезьяны, следовательно, мы должны любить друг друга. И
научный позитивизм был воспринят русской интеллигенцией исключительно в
смысле этого силлогизма. Научный позитивизм был лишь орудием для утверждения
царства социальной справедливости и для окончательного истребления тех
метафизических и религиозных идей, на которых, по догматическому
предположению интеллигенции, покоится царство зла. Чичерин был гораздо более
ученым человеком и в научно-объективном смысле гораздо большим позитивистом,
чем Михайловский, что не мешало ему быть метафизиком-идеалистом и даже
верующим христианином. Но наука Чичерина была эмоционально далека и противна
русской интеллигенции, а наука Михайловского была близка и мила. Нужно
наконец признать, что "буржуазная" наука и есть именно настоящая,
объективная наука, "субъективная" же наука наших народников и "классовая"
наука наших марксистов имеют больше общего с особой формой веры, чем с
наукой. Верность вышесказанного подтверждается всей историей наших
интеллигентских идеологий: и материализмом 60-х годов, и субъективной
социологией 70-х, и экономическим материализмом на русской почве.
Экономический материализм был также неверно воспринят и подвергся таким
же искажениям на русской почве, как и научный позитивизм вообще.
Экономический материализм есть учение, по преимуществу объективное, оно
ставит в центре социальной жизни общества объективное начало производства, а
не субъективное начало распределения. Учение это видит сущность человеческой
истории в творческом процессе победы над природой, в экономическом созидании
и организации производительных сил. Весь социальный строй с присущими ему
формами распределительной справедливости, все субъективные настроения
социальных групп подчинены этому объективному производственному началу. И
нужно сказать, что в объективно-научной стороне марксизма было здоровое
зерно, которое утверждал и развивал самый культурный и ученый из наших
марксистов П. Б. Струве. Вообще же экономический материализм и марксизм был
у нас понят превратно, был воспринят "субъективно" и приспособлен к
традиционной психологии интеллигенции. Экономический материализм утратил
свой объективный характер на русской почве, производственно-созидательный
момент был отодвинут на второй план, и на первый план выступила
субъективно-классовая сторона социал-демократизма. Марксизм подвергся у нас
народническому перерождению, экономический материализм превратился в новую
форму "субъективной социологии". Русскими марксистами овладела
исключительная любовь к равенству и исключительная вера в близость
социалистического конца и возможность достигнуть этого конца в России чуть
ли не раньше, чем на Западе. Момент "объективной истины" окончательно
потонул в моменте субъективном, в "классовой" точке зрения и классовой
психологии. В России философия экономического материализма превратилась
исключительно в "классовый субъективизм", даже в классовую пролетарскую
мистику. В свете подобной философии сознание не могло быть обращено на
объективные условия развития России, а необходимо было поглощено достижением
отвлеченного максимума для пролетариата, максимума, с точки зрения
интеллигентской кружковщины, не делающей знать никаких объективных истин.
Условия русской жизни делали невозможным процветание объективной
общественной философии и науки. Философия и наука понимались
субъективно-интеллигентски.
Неокантианство подверглось у нас меньшему искажению, так как
пользовалось меньшей популярностью и распространением. Но все же был период,
когда мы слишком исключительно хотели использовать неокантианство для
критического реформирования марксизма и для нового обоснования социализма.
Даже объективный и научный Струве в первой своей книге прегрешил слишком
социологическим истолкованием теории познания Риля, дал гносеологизму Риля
благоприятное для экономического материализма истолкование. А Зиммеля одно
время у нас считали почти марксистом, хотя с марксизмом он имеет мало
общего. Потом неокантианский и неофихтианский дух стал для нас орудием
освобождения от марксизма и позитивизма и способом выражения назревших
идеалистических настроений. Творческих же неокантианских традиций в русской
философии не было, настоящая русская философия шла иным путем, о котором
речь будет ниже. Справедливость требует признать, что интерес к Канту, к
Фихте, к германскому идеализму повысил наш философско-культурный уровень и
послужил мостом к высшим формам философского сознания.
Несравненно большему искажению подвергся у нас эмпириокритицизм. Эта
отвлеченнейшая и утонченнейшая форма позитивизма, выросшая на традициях
немецкого критицизма, была воспринята чуть ли не как новая философия
пролетариата, с которой гг. Богданов, Луначарский и др. признали возможным
обращаться по-домашнему, как со своей собственностью.
Гносеология Авенариуса настолько обща, формальна и отвлеченна, что не предрешает
никаких метафизических вопросов. Авенариус прибег даже к буквенной символике,
чтобы не связаться ни с какими онтологическими положениями. Авенариус страшно
боится всяких остатков материализма, спиритуализма и пр. Биологический
материализм так же для него неприемлем, как и всякая форма онтологизма.
Кажущийся биологизм системы Авенариуса не должен вводить в заблуждение; это
чисто формальный и столь всеобщий биологизм, что его мог бы принять любой
"мистик". Один из самых умных эмпириокритицистов, Корнелиус, признал даже
возможным поместить в числе преднаходимого божество. Наша же марксистская
интеллигенция восприняла и истолковала эмпириокритицизм Авенариуса
исключительно в духе биологического материализма, так как это оказалось
выгодным для оправдания материалистического понимания истории.
Эмпириокритицизм стал не только философией социал-демократов, но даже
социал-демократов "большевиков". Бедный Авенариус и не подозревал, что в
споры русских интеллигентов "большевиков" и "меньшевиков" будет впутано его
невинное и далекое от житейской борьбы имя. "Критика чистого опыта" вдруг
"оказалась" чуть ли не "символической книгой" революционного
социал-демократического вероисповедания. В широких кругах марксистской
интеллигенции вряд ли читали Авенариуса, так как читать его нелегко, и
многие, вероятно, искренне думают, что Авенариус был умнейшим "большевиком".
В действительности же Авенариус так же мало имел отношения к
социал-демократии, как и любой другой немецкий философ, и его философией с
неменьшим успехом могла бы воспользоваться, например, либеральная буржуазия
и даже оправдывать Авенариусом свой уклон "вправо". Главное же нужно
сказать, что если бы Авенариус был так прост, как это представляется гг.
Богданову, Луначарскому и др., если бы его философия была биологическим
материализмом с головным мозгом в центре, то ему не нужно было бы изобретать
разных систем С, освобожденных от всяких предпосылок, и не был бы он признан
умом сильным, железно-логическим, как это теперь приходится признать даже
его противникам (Авенариусу не удалось освободиться от "предпосылок", его
гносеологическая точка зрения очень сбивчива, пахнет и "материализмом", и
"спиритуализмом", и чем .угодно, но не проста.) Правда, эмпириокритические
марксисты не называют уже себя материалистами, уступая материализм таким
отсталым "меньшевикам", как Плеханов и др., но сам эмпириокритицизм
приобретает у них окраску материалистическую и метафизическую. Г. Богданов
усердно проповедует примитивную метафизическую отсебятину, всуе поминая
имена Авенариуса, Маха и др. авторитетов, а г. Луначарский выдумал даже
новую религию пролетариата, основываясь на том же Авенариусе. Европейские
философы, в большинстве случаев отвлеченные и слишком оторванные от жизни, и
не подозревают, какую роль они играют в наших кружковых, интеллигентских
спорах и ссорах, и были бы очень изумлены, если бы им рассказали, как их
тяжеловесные думы превращаются в легковесные брошюры.
Но уж совсем печальная участь постигла у нас Ницше. Этот одинокий
ненавистник всякой демократии подвергся у нас самой беззастенчивой
демократизации. Ницше был растаскан по частям, всем пригодился, каждому для
своих домашних целей. Оказалось вдруг, что Ницше, который так и умер, думая,
что он никому не нужен и одиноким остается на высокой горе, что Ницше очень
нужен даже для освежения и оживления марксизма. С одной стороны, у нас
зашевелились целые стада ницшеанцев-индивидуалистов, а с другой стороны,
Луначарский приготовил винегрет из Маркса, Авенариуса и Ницше, который
многим пришелся по вкусу, показался пикантным. Бедный Ницше и бедная русская
мысль! Каких только блюд не подают голодной русской интеллигенции, и все она
приемлет, всем питается в надежде, что будет побеждено зло самодержавия и
будет освобожден народ. Боюсь, что и самые метафизические и самые
мистические учения будут у нас также приспособлены для домашнего
употребления. А зло русской жизни, зло деспотизма и рабства не будет этим
побеждено, так как оно не побеждается искаженным усвоением разных крайних
учений. И Авенариус, и Ницше, да и сам Маркс очень мало нам помогут в борьбе
с нашим вековечным злом, исказившим нашу природу и сделавшим нас столь
невосприимчивыми к объективной истине. Интересы теоретической мысли у нас
были принижены, но самая практическая борьба со злом всегда принимала
характер исповедания отвлеченных теоретических учений. Истинной у нас
называлась та философия, которая помогала бороться с самодержавием во имя
социализма, а существенной стороной самой борьбы признавалось обязательное
исповедание такой "истинной" философии."
http://www.lib.ru/HRISTIAN/BERDQEW/berd2.txt
Отрывок - об искажениях основных философских западноевропейских школ в России,
их реинтерпретации марксистами и народниками, презрении к абстракциям
и упоре на "классовую борьбу".
"И к философии, как и к другим сферам жизни, у нас преобладало
демагогическое отношение; споры философских направлений в интеллигентских
кружках носили демагогический характер и сопровождались недостойным
поглядыванием по сторонам с целью узнать, кому что понравится и каким
инстинктам что соответствует. Эта демагогия деморализует душу нашей
интеллигенции и создает тяжелую атмосферу. Развивается моральная трусость,
угасает любовь к истине и дерзновение мысли. Заложенная в душе русской
интеллигенции жажда справедливости на земле, священная в своей основе жажда,
искажается. Моральный пафос вырождается в мономанию. "Классовые" объяснения
разных идеологий и философских учений превращаются у марксистов в какую-то
болезненную навязчивую идею. И эта мономания заразила у нас большую часть
"левых". Деление философии на "пролетарскую" и "буржуазную", на "левую" и
"правую", утверждение двух истин, полезной и вредной,- все это признаки
умственного, нравственного и общекультурного декаданса. Путь этот ведет к
разложению общеобязательного универсального сознания, с которым связано
достоинство человечества и рост его культуры.
Русская история создала интеллигенцию с таким душевным укладом,
которому противен был объективизм и универсализм, при котором не могло быть
настоящей любви к объективной, вселенской истине и ценности. К объективным
идеям, к универсальным нормам русская интеллигенция относилась недоверчиво,
так как предполагала, что подобные идеи и нормы помешают бороться с
самодержавием и служить "народу", благо которого ставилось выше вселенской
истины и добра. Это роковое свойство русской интеллигенции, выработанное ее
печальной историей, свойство, за которое должна ответить и наша историческая
власть, калечившая русскую жизнь и роковым образом толкавшая интеллигенцию
исключительно на борьбу против политического и экономического гнета, привело
к тому, что в сознании русской интеллигенции европейские философские учения
воспринимались в искаженном виде, приспособлялись к специфически
интеллигентским интересам, а значительнейшие явления философской мысли
совсем игнорировались. Искажен и к домашним условиям приспособлен был у нас
и научный позитивизм, и экономический материализм, и эмпириокритицизм, и
неокантианство, и ницшеанство.
Научный позитивизм был воспринят русской интеллигенцией совсем
превратно, совсем ненаучно и играл совсем не ту роль, что в Западной Европе.
К "науке" и "научности" наша интеллигенция относилась с почтением и даже с
идолопоклонством, но под наукой понимала особый материалистический догмат,
под научностью особую веру, и всегда догмат и веру, изобличающую зло
самодержавия, ложь буржуазного мира, веру, спасающую народ или пролетариат.
Научный позитивизм, как и все западное, был воспринят в самой крайней форме
и превращен не только в примитивную метафизику, но и в особую религию,
заменяющую все прежние религии. А сама наука и научный дух не привились у
нас, были восприняты не широкими массами интеллигенции, а лишь немногими.
Ученые никогда не пользовались у нас особенным уважением и популярностью, и,
если они были политическими индифферентистами, то сама наука их считалась не
настоящей. Интеллигентная молодежь начинала обучаться науке по Писареву, по
Михайловскому, по Бельтову, по своим домашним, кружковым "ученым" и
"мыслителям". О настоящих же ученых многие даже не слыхали. Дух научного
позитивизма сам по себе непрогрессивен и не реакционен, он просто
заинтересован в исследовании истины. Мы же под научным духом всегда понимали
политическую прогрессивность и социальный радикализм. Дух научного
позитивизма сам по себе не исключает никакой метафизики и никакой
религиозной веры, но также и не утверждает никакой метафизики и никакой веры
(Имею в виду не философский позитивизм, а научный позитивизм. Запад создал
научный дух; который и там был превращен в орудие борьбы против религии и
метафизики. Но Западу чужды славянские крайности; Запад создал науку
религиозно и метафизически нейтральную.) Мы же под научным позитивизмом
всегда понимали радикальное отрицание всякой метафизики и всякой религиозной
веры, или, точнее, научный позитивизм был для нас тождествен с
материалистической метафизикой и социально-революционной верой. Ни один
мистик, ни один верующий не может отрицать научного позитивизма и науки.
Между самой мистической религией и самой позитивной наукой не может
существовать никакого антагонизма, так как сферы их компетенции совершенно
разные. Религиозное и метафизическое сознание действительно отрицает
единственность науки и верховенство научного познания в духовной жизни, но
сама-то наука может лишь выиграть от такого ограничения ее области.
Объективные и научные элементы позитивизма были нами плохо восприняты, но
тем страстнее были восприняты те элементы позитивизма, которые превращали
его в веру, в окончательное миропонимание. Привлекательной для русской
интеллигенции была не объективность позитивизма, а его субъективность,
обоготворявшая человечество. В 70-е годы позитивизм был превращен Лавровым и
Михайловским, в "субъективную социологию", которая стала доморощенной,
кружковой философией русской интеллигенции. Вл. Соловьев очень остроумно
сказал, что русская интеллигенция всегда мыслит странным силлогизмом:
человек произошел от обезьяны, следовательно, мы должны любить друг друга. И
научный позитивизм был воспринят русской интеллигенцией исключительно в
смысле этого силлогизма. Научный позитивизм был лишь орудием для утверждения
царства социальной справедливости и для окончательного истребления тех
метафизических и религиозных идей, на которых, по догматическому
предположению интеллигенции, покоится царство зла. Чичерин был гораздо более
ученым человеком и в научно-объективном смысле гораздо большим позитивистом,
чем Михайловский, что не мешало ему быть метафизиком-идеалистом и даже
верующим христианином. Но наука Чичерина была эмоционально далека и противна
русской интеллигенции, а наука Михайловского была близка и мила. Нужно
наконец признать, что "буржуазная" наука и есть именно настоящая,
объективная наука, "субъективная" же наука наших народников и "классовая"
наука наших марксистов имеют больше общего с особой формой веры, чем с
наукой. Верность вышесказанного подтверждается всей историей наших
интеллигентских идеологий: и материализмом 60-х годов, и субъективной
социологией 70-х, и экономическим материализмом на русской почве.
Экономический материализм был также неверно воспринят и подвергся таким
же искажениям на русской почве, как и научный позитивизм вообще.
Экономический материализм есть учение, по преимуществу объективное, оно
ставит в центре социальной жизни общества объективное начало производства, а
не субъективное начало распределения. Учение это видит сущность человеческой
истории в творческом процессе победы над природой, в экономическом созидании
и организации производительных сил. Весь социальный строй с присущими ему
формами распределительной справедливости, все субъективные настроения
социальных групп подчинены этому объективному производственному началу. И
нужно сказать, что в объективно-научной стороне марксизма было здоровое
зерно, которое утверждал и развивал самый культурный и ученый из наших
марксистов П. Б. Струве. Вообще же экономический материализм и марксизм был
у нас понят превратно, был воспринят "субъективно" и приспособлен к
традиционной психологии интеллигенции. Экономический материализм утратил
свой объективный характер на русской почве, производственно-созидательный
момент был отодвинут на второй план, и на первый план выступила
субъективно-классовая сторона социал-демократизма. Марксизм подвергся у нас
народническому перерождению, экономический материализм превратился в новую
форму "субъективной социологии". Русскими марксистами овладела
исключительная любовь к равенству и исключительная вера в близость
социалистического конца и возможность достигнуть этого конца в России чуть
ли не раньше, чем на Западе. Момент "объективной истины" окончательно
потонул в моменте субъективном, в "классовой" точке зрения и классовой
психологии. В России философия экономического материализма превратилась
исключительно в "классовый субъективизм", даже в классовую пролетарскую
мистику. В свете подобной философии сознание не могло быть обращено на
объективные условия развития России, а необходимо было поглощено достижением
отвлеченного максимума для пролетариата, максимума, с точки зрения
интеллигентской кружковщины, не делающей знать никаких объективных истин.
Условия русской жизни делали невозможным процветание объективной
общественной философии и науки. Философия и наука понимались
субъективно-интеллигентски.
Неокантианство подверглось у нас меньшему искажению, так как
пользовалось меньшей популярностью и распространением. Но все же был период,
когда мы слишком исключительно хотели использовать неокантианство для
критического реформирования марксизма и для нового обоснования социализма.
Даже объективный и научный Струве в первой своей книге прегрешил слишком
социологическим истолкованием теории познания Риля, дал гносеологизму Риля
благоприятное для экономического материализма истолкование. А Зиммеля одно
время у нас считали почти марксистом, хотя с марксизмом он имеет мало
общего. Потом неокантианский и неофихтианский дух стал для нас орудием
освобождения от марксизма и позитивизма и способом выражения назревших
идеалистических настроений. Творческих же неокантианских традиций в русской
философии не было, настоящая русская философия шла иным путем, о котором
речь будет ниже. Справедливость требует признать, что интерес к Канту, к
Фихте, к германскому идеализму повысил наш философско-культурный уровень и
послужил мостом к высшим формам философского сознания.
Несравненно большему искажению подвергся у нас эмпириокритицизм. Эта
отвлеченнейшая и утонченнейшая форма позитивизма, выросшая на традициях
немецкого критицизма, была воспринята чуть ли не как новая философия
пролетариата, с которой гг. Богданов, Луначарский и др. признали возможным
обращаться по-домашнему, как со своей собственностью.
Гносеология Авенариуса настолько обща, формальна и отвлеченна, что не предрешает
никаких метафизических вопросов. Авенариус прибег даже к буквенной символике,
чтобы не связаться ни с какими онтологическими положениями. Авенариус страшно
боится всяких остатков материализма, спиритуализма и пр. Биологический
материализм так же для него неприемлем, как и всякая форма онтологизма.
Кажущийся биологизм системы Авенариуса не должен вводить в заблуждение; это
чисто формальный и столь всеобщий биологизм, что его мог бы принять любой
"мистик". Один из самых умных эмпириокритицистов, Корнелиус, признал даже
возможным поместить в числе преднаходимого божество. Наша же марксистская
интеллигенция восприняла и истолковала эмпириокритицизм Авенариуса
исключительно в духе биологического материализма, так как это оказалось
выгодным для оправдания материалистического понимания истории.
Эмпириокритицизм стал не только философией социал-демократов, но даже
социал-демократов "большевиков". Бедный Авенариус и не подозревал, что в
споры русских интеллигентов "большевиков" и "меньшевиков" будет впутано его
невинное и далекое от житейской борьбы имя. "Критика чистого опыта" вдруг
"оказалась" чуть ли не "символической книгой" революционного
социал-демократического вероисповедания. В широких кругах марксистской
интеллигенции вряд ли читали Авенариуса, так как читать его нелегко, и
многие, вероятно, искренне думают, что Авенариус был умнейшим "большевиком".
В действительности же Авенариус так же мало имел отношения к
социал-демократии, как и любой другой немецкий философ, и его философией с
неменьшим успехом могла бы воспользоваться, например, либеральная буржуазия
и даже оправдывать Авенариусом свой уклон "вправо". Главное же нужно
сказать, что если бы Авенариус был так прост, как это представляется гг.
Богданову, Луначарскому и др., если бы его философия была биологическим
материализмом с головным мозгом в центре, то ему не нужно было бы изобретать
разных систем С, освобожденных от всяких предпосылок, и не был бы он признан
умом сильным, железно-логическим, как это теперь приходится признать даже
его противникам (Авенариусу не удалось освободиться от "предпосылок", его
гносеологическая точка зрения очень сбивчива, пахнет и "материализмом", и
"спиритуализмом", и чем .угодно, но не проста.) Правда, эмпириокритические
марксисты не называют уже себя материалистами, уступая материализм таким
отсталым "меньшевикам", как Плеханов и др., но сам эмпириокритицизм
приобретает у них окраску материалистическую и метафизическую. Г. Богданов
усердно проповедует примитивную метафизическую отсебятину, всуе поминая
имена Авенариуса, Маха и др. авторитетов, а г. Луначарский выдумал даже
новую религию пролетариата, основываясь на том же Авенариусе. Европейские
философы, в большинстве случаев отвлеченные и слишком оторванные от жизни, и
не подозревают, какую роль они играют в наших кружковых, интеллигентских
спорах и ссорах, и были бы очень изумлены, если бы им рассказали, как их
тяжеловесные думы превращаются в легковесные брошюры.
Но уж совсем печальная участь постигла у нас Ницше. Этот одинокий
ненавистник всякой демократии подвергся у нас самой беззастенчивой
демократизации. Ницше был растаскан по частям, всем пригодился, каждому для
своих домашних целей. Оказалось вдруг, что Ницше, который так и умер, думая,
что он никому не нужен и одиноким остается на высокой горе, что Ницше очень
нужен даже для освежения и оживления марксизма. С одной стороны, у нас
зашевелились целые стада ницшеанцев-индивидуалистов, а с другой стороны,
Луначарский приготовил винегрет из Маркса, Авенариуса и Ницше, который
многим пришелся по вкусу, показался пикантным. Бедный Ницше и бедная русская
мысль! Каких только блюд не подают голодной русской интеллигенции, и все она
приемлет, всем питается в надежде, что будет побеждено зло самодержавия и
будет освобожден народ. Боюсь, что и самые метафизические и самые
мистические учения будут у нас также приспособлены для домашнего
употребления. А зло русской жизни, зло деспотизма и рабства не будет этим
побеждено, так как оно не побеждается искаженным усвоением разных крайних
учений. И Авенариус, и Ницше, да и сам Маркс очень мало нам помогут в борьбе
с нашим вековечным злом, исказившим нашу природу и сделавшим нас столь
невосприимчивыми к объективной истине. Интересы теоретической мысли у нас
были принижены, но самая практическая борьба со злом всегда принимала
характер исповедания отвлеченных теоретических учений. Истинной у нас
называлась та философия, которая помогала бороться с самодержавием во имя
социализма, а существенной стороной самой борьбы признавалось обязательное
исповедание такой "истинной" философии."
