![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
skysightОбойду ли молчанием общественную жизнь родного города в более обширных пределах, нежели приход?
Ее не было; но в том и дело. Когда в зрелом моем возрасте возникали и решались крупные вопросы, политические и социальные, вводились реформы, я за поверкой обращался, между прочим, в свои детские годы и искал там зачатков, развитие которых теперь совершалось предо мной, вопросов, на которые давался теперь ответ законодательством и печатью; я спрашивал об отношении, в каком находились к тем самым вопросам мои современники тридцатых годов. - Тщетно; я не находил никакого отношения, никаких запросов, никаких зачатков. Пред крестьянскою реформой, например, с трудом я вошел в мысль, что прекращение крепостных отношений должно произвести коренной, глубокий, всеобъемлющий переворот. Таково было недоумение, оставленное во мне средой, меня воспитавшею, несмотря на то что я несколько лет уже занимал кафедру, достаточно, между прочим, был знаком с политическими и социальными учениями, современными и прошлыми, не говоря об истории.
Суждениями по многим вопросам и событиям внутренней политики я производил на приятелей, воспитавшихся в другой среде, впечатление "институтки"; употребляю это выражение, сказанное в те времена мне и обо мне одним известным России публицистом, которого не назову, но который вспомнит о своем отзыве, вызванном моею тогдашнею во многих отношениях наивностью.
Дело не во мне, разумеется. Существенна открывающаяся в этом полосатость общественного развития; именно полосатость, другого названия не приберу. Иное дело степень развития, иное - его характер, путь, которым оно идет, исходная точка, откуда движется. Иное - цвета радуги, один в другой переливающиеся от преломления лучей в однородной массе; иное - световые полосы, получаемые спектром от разносоставного тела. Такого рода полосы и в общественном сознании, именно в России. Для ясности укажу пример из моей же жизни, хотя из другого периода. Готовясь к Философскому классу, пробегал я между прочим тетрадки, по которым учился брат, и обрел трактат "De libertate" ("О свободе"). Там рассуждалось de libertate cogitandi, libertate dicendi, libertate agendi [о свободе мысли, свободе слова, свободе передвижения (лат.)] и доказывалось решительное право всякого на свободу мысли и слова. Это семинаристы учили и во всеуслышание исповедывали на публичных испытаниях во времена Аракчеева и Магницкого! Были ль они, при всем веровании в libertatem cogitandi и dicendi, либералами в том смысле, какого боялся Аракчеев или Шишков? Ничуть, и покойный Филарет спокойно слушал эти рассуждения, без опасений, что пред ним напрямки провозглашались принципы французской революции, тезисы известной "Declaration des droits de l'homme" ["Декларация прав человека" (фр.)]. Другой пример, в 1848 или 1849 году кто-то из петербургских мудрецов предложил запретить правила Василия Великого о монашестве, усматривая в них опасный коммунизм. Предложение Бутурлина вычеркнуть из молитвы Господней слова "Да приидет царствие Твое" я считаю басней, хотя о нем в свое время тоже говорили; но попытка к остракизму творений Василия Великого есть факт подлинный. Мы, до кого сомнение о Василии Великом отчасти касалось, не могли никак даже в толк взять: да чем же наконец грозит политическому порядку этот Учитель Церкви, один из "трех великих святителей"? В петербургском же мудреце опасение понятно, да и во всяком, кто бы взял творения Св. Отца вне исторической связи, вне места их в Церкви, а перешел к их чтению прямо от Фурье или Кабе. Вот наглядно два течения, идущие с разных точек, каждое своим руслом, и при встрече неизбежно возбуждающие взаимное о себе недоумение. Подробнее раскрывал я то явление некогда в рецензии на книгу "Странствия инока Парфения". Среди нас и с нами, говорил я, живет другой мир, нам незнакомый, с другим строем мысли, чуждым нам и непонятным, хотя лица эти известны нам, мы сталкивались с ними, говаривали, ведем с ними постоянные сношения. Но есть события, совершающиеся в этом, чужом для нас мире, которые нами не замечаются, не подозреваются в своем существовании, не узнаются, когда мы их и видим. Равно события и идеи нашего мира не замечаются и не понимаются этими людьми, среди нас живущими, но с мыслию, обонпол лежащею; совершенно в другом освещении представляется окружающее и нам и им. Это я и называю полосатым общественным развитием. Как быт живет в разных ярусах, так и мысль общественная течет разными струями одновременно, притом качественно разными, а не количественно; одна не есть степень другой. Невнимание к этому обстоятельству способно часто обмануть расчеты законодателя, обратить в ничто и даже во вред самые благонамеренные предначертания, и чем обширнее круг, ими обнимаемый, и чем они по-видимому основательнее теоретически, тем опаснее грозит разочарование.
Крепостное право ведомо было Коломне, и в частности мне, десятилетнему мальчугану. То же имение Черкасских, о котором было говорено, и еще ближе тот же дом Мещаниновых, о котором в настоящих "Записках" упоминается на каждой странице, знакомили меня с существом отношений. Цирюльник Алексей Иванович, дворовый мещаниновский человек, этот старичок с большою седою бородой, беззубый и со слезящимися старческими добрыми глазами, считал нужным, когда стриг, развлекать меня повествованиями о злом нраве шестидесятилетней барышни. "Она всегда была злая, сударь мой", - скажет он, отступя немного, остановившись и прищуренным взором осматривая, верно ли подрезаны виски. "Всегда была такая, не то что покойница Марья Ивановна, царство ей небесное. А эта, бывало, как пудришь ее и завиваешь к балу, кормит тебя оплеухами. Со страха руки трясутся, хуже портишь, а она-то злится пуще". Любимым его рассказом было повествование о походах в Москву и Петербург за отысканием Фортуната, тогда мальчика, а ко времени рассказа уже пятидесятилетнего старика. Отдан был Фортунат к немцу-портному, но бежал. Цирюльнику поручено было его отыскать, и поручение исполнено было с успехом. Рассказ Алексея Ивановича был рассказ охотника, который выслеживал зверка, ставил тенета и словил наконец. Сам Алексей Иванович принадлежал тоже к семейству, бежавшему от господ. Об этом он не рассказывал, ему было тяжело, понятно; но в доме у нас история была известна. Николай Иванович, старший брат Алексея, был глава семейства и старший конторщик или управляющий Ивана Демидовича Мещанинова, ведшего обширные торговые операции, человек смышлености и опытности образцовой, честности примерной. Не худо жилось у господина, который его любил и доверял ему, тем не менее он решил бежать. В глубокой тайне шли приготовления, тем более что семья была большая и собственного добра было у нее немало. Надо было найти подводы, извозчиков, уложиться и не дать заметить. Укладываясь к побегу, не хотел управляющий оставить и господские дела в расстройстве. Все бумаги привел в порядок, приготовил по всем статьям полную отчетность, переверил все склады, кассу и тогда уже, оставив в конторе ключи ото всего с полным обо всем отчетом, уехал с домочадцами. Его след пропал первоначально, и не утешен был Иван Демидович. Однако как же не отыскать было след? След был найден. Николай Иванович бежал в Одессу, торговал, нажил трехэтажный дом в Таганроге или Кременчуге (в которых-то из этих двух городов, название которых память моя смешала). Достать его сначала трудно было, он жил на вольной земле; однако где-то накрыли, и все беглое семейство возвращено было к прежнему быту. Наказания особенно сильного не последовало. Прежнего положения бывшему управляющему, разумеется, не было возвращено; но он сам себе составил наказание; он, до того примерно трезвый, запил, допился до чертиков и в белой горячке прибегал иногда к нам, на монастырь, с восклицаниями вроде следующих: "Слышите, слышите, батюшка, как они поют? Поют, гудят, смотрите, какие у них дудки чудные". Он указывал при этом на невидимых музыкантов в воздухе. Без смеха, с почтительным состраданием относились и отец мой, и домашние к болезни неудавшегося южнорусского негоцианта.
Злая барышня не терпела женатых и замужних. И рассказывалась история, как такой-то, тщетно умолявший о позволении жениться на такой-то, распорол наконец бритвой себе живот. Пригласили доктора; но самоубийца, упорствуя и противодействуя, вырывал из себя внутренности и умер-таки.
Все это и подобное я слышал, переживал своим сердчишком страдания, о которых мне повествовали; но общего вопроса о праве, не говоря юридическом, а человеческом и христианском, как-то не приходило, и недоумения не возникало: как-де это так, жениться, такое законное и правильное дело, не позволяют?
Никто и из окружающих никогда не проронил ни слова, которое бы дало повод начаться недоумению или же представлению о возможности других порядков.
Семья наша и все, кого случалось слыхать и видать, относились, очевидно, к крепостному праву, как относятся к стихийной силе, молнии и дождю, или к физическому закону тяжести, с которыми не спорят в существе и с которыми только обходятся так или иначе, покоряясь им, облегчая себя от них подходящими средствами, но не объявляя им войну самим в себе.
Предполагались бы в городе, и сравнительно немалом, общие городские интересы. Какие они были? Никогда никакого проблеска, никакой мысли о возможности органического, совокупного общественного труда на общественное благо. Есть то, что есть, прилаживайся к нему каждый; вот, по-видимому, была общественная мораль.
Несомненно, однако, были же собрания городские, конечно и дворянские, происходили выборы; но ни о том, ни о другом никогда я не слыхал. Имелось понятие, что существует голова, бургомистры, ратманы, исправник, предводитель, судьи, заседатели; но чтобы в ум запало понятие о различии должностей выборных и коронных, до этого не доходило.
Не доходило в целые шесть лет развития (с 8 до 14 лет), когда я читал уже и газеты, и журналы, и следил даже за политикой.
Но около меня самого как будто пустое место было; взор находил только разные образцы домашней жизни, разные виды приходских и школьных отношений; понятие же о городском обществе отсутствовало, и мне тем более это странно теперь, что в других старинных городах сознание коллективной городской личности никогда не прерывалось. Или, может быть, не видел я того в Коломне только потому, что семья моя не принадлежала к городскому сословию?
В течение помянутого периода не было ни войны, ни другого крупного политического события, которое могло бы служить огнивом, извлекающим из кремня искру, и положило бы в меня зачаток политических идей, не из книг взятых, а жизнию указанных. Из крупных событий были: пожар Зимнего дворца; читалось об этом, и даже слышан был рассказ очевидца. Учредилось Министерство государственных имуществ; проведена первая железная дорога (Царскосельская); государь переломил ключицу в Чембаре и, проезжая обратно в столицу, останавливался и даже ночевал в Коломне; с прочими я глазел по целым часам перед окнами, где он останавливался. Были какие-нибудь у кого-нибудь разговоры с каким-нибудь политическим оттенком? Ни у кого, никогда, никаких. Всего каких-нибудь три, четыре года перед тем произошло усмирение польского мятежа, восемь лет тому назад случилось 14 декабря. Никогда не слышал я от окружающих ни слова ни о том, ни о другом. Только раз, на просьбу дать что-нибудь почитать, отец вынес мне из ризницы Доклад Верховного суда о декабрьском возмущении; я прочитал его, запомнил, но оставил он во мне впечатления столько же, сколько оставило бы описание какого-нибудь политического происшествия в Гонолулу.
Слыхал я беседы и о государе, и о высших правительственных местах, но представления были детские, отчасти сказочные. С любовью передавались рассказы, на большую половину мифические, о царских детях Александре и Константине, их разных характерах, их времяпровождении, саги о Константине Павловиче, который-де не умер, а скрывается и находится с государем-братом в переписке. Этим мифическим рассказам не верил сам, кто рассказывал: это была народная поэзия.
Отдам справедливость моим землякам: к двум общественным вопросам они были неравнодушны - к военному постою и к городской стене. Постоем сильно тяготились: состоятельный гражданин за долг почитал иметь два дома, из коих один для постоя. Учреждение городских казарм было общим желанием, и оно потом было исполнено. Негодовали горожане, что из материалов городской стены местные власти строят дома, даже хлопотали в высших сферах о ее поддержании и даже успели, правда, отчасти только. Стены валились, крошились; упала и Мотасова башня, о которой была речь выше (в первой главе). Упала она почти на моих глазах. Еще за несколько месяцев обнесена была она забором по берегу и по самой реке; событие очевидно было предвидено. Страшный грохот заставил меня раз вздрогнуть, когда я шел из училища домой обедать; а когда после обеда возвращался на вечерний класс намеренно "низом", то есть ближайшею к берегу улицей, на берегу и в воде лежали глыбы камней наместо высившейся башни; она рухнула с самого основания, подгрызенная временем и водой в своей подошве.
Жизнь горожане вели затворническую. Лавка и церковь - вот единственные места выходов, и первая притом исключительно для мужского населения, если не считать торговок, сидевших в палатках или с лотками на открытом воздухе. Откуда этот теремной режим, когда в высшем сословии терем уже кончился, а в низшем, то есть крестьянском, его даже не бывало? И тем удивительнее, что купечество пополнялось выходцами из деревень же. В том же Деднове, тех же Ловцах, откуда вышел купец-гуртовщик или грузовщик, дед и даже отец его, даже, может быть, сам он был обыкновенным крестьянином, и жена его с дочерью не сидели за занавесками окон, с боязнию даже посмотреть на проходящих по улице. Тем не менее, со вступлением дедновца в купечество, вступал в свои права и терем, эта анахроническая пародия на боярство, которое само освободило свой женский пол от затворничества.
С ужасом рассказывали по Коломне, и вероятно в преувеличенном виде, о неожиданно эманципировавшейся даме купеческого семейства, которая открыто принимала уланских офицеров и - о ужас! - даже каталась с ними. Кататься можно женщине из приличного семейства; но на это положено определенное время, Масленица, когда по назначенному десятилетиями, а может быть веками, маршруту вереницы экипажей совершают круг по городу, причем повелевается преданием сидеть неподвижно, со взором, безжизненно устремленным в спину кучера.
Я сказал о Деднове, из которого по преимуществу пополнялось коломенское купечество. Дедново - невольная колония Великого Новгорода, царем ли Иваном, или ранее того населенная. В этом селе есть София, существуют "концы", как в метрополии; слышатся следы и новгородского наречия; но предания политической свободы исчезли, тем более что к моему времени Дедново было уже в крепостном владении фаворита Екатерины, Измайлова, славившегося, между прочим, сумасбродными потехами и необузданным характером. Он заманивал исправников и заседателей, чтобы высечь, находя в этом удовольствие. В своем епифанском имении он пригласил раз из города соборное духовенство с чудотворной иконой. Отправилось духовенство, хотя недоумевало о внезапном приливе набожности у вельможи, слывшего за вольнодумца. Встретили с почетом экипаж, привезший икону и духовенство. Вносят чередом икону в залу; священник или протоиерей начинает молебен в присутствии безногого барина, вкаченного на кресле. Но в ту же минуту отворились двери с обоих боков, и с одной стороны входят музыканты, с другой вбегают наряженные плясуны. Начинается пляска.
"Пляши, отец! - приказывает хозяин (а за ним гайдуки с нагайками), - иначе запорю". Колебался служитель алтаря, но вынужден был отплясывать в облачении в такт скоморохам пред иконой. "Ну, батька, благодарю, отвел душу! - воскликнул утешенный сумасброд, отсыпая горсть золотых. - Вот тебе за потеху. А если бы заупрямился, жив бы отсюда не вышел". Это рассказ моей тещи, епифанской родом. От нее же слышано следующее. Козлов, брат ее воспитательницы, сенатор, охотился вместе с Измайловым, который ему доводился соседом. Повздорили о чем-то. На обратном пути Измайлов, смягчившись внезапно, стал усиленно приглашать Козлова к себе. "Нет, брат, слуга покорный", - отвечал сенатор, пересел в свой экипаж и велел кучеру ударить по лошадям. - "Умно, братец, сделал, - признался Измайлов при следующем свидании с Козловым, - было бы худо".
Должно быть, окрестности Коломны, как пограничного со степью и инородцами города, вообще служили местом ссылки. Сужу так по разнообразию произношения; не выходя из города, я слышал, и притом частию от горожан, частию от подгородных, и щоканье, и цоканье, и смягчение, и расширение гласных: цаво (чего), лебóще (либо что), нашелси впиреди, лезя (лезет), идёть (идет) и т.п.; и притом у разных разное, в одном селе та, в другом другая особенность: ясный след происхождения из разных мест и от разных племен.
_____________________________________________________________________________________
Орфокомментарий:
Нда. Многое узнаваемо - хотя, казалось бы, и переворот, и развал СССР потом должны были дважды смешать все карты и все "касты".
Но игра не меняется. Видимо, таковы механики самой колоды - пока все её элементы тождественны себе на более глубоком - быть может,воспитательно-психологическом поле - характер игры остается самоподобным.
Потом, думается, это теплохладное расслоение сыграло свою роль в становлении "четрёхмастного перуната" - коррумпированного сплава номенклатуры(бубновая масть), силовиков(пикейная масть), воров-в-законе(червовая масть) и церкви(трефовая масть).
(сейчас к церкви пытаются приплавить всю культуру,образование и науку, "повязав" с мафией население ещё более плотно и надёжно),
- которые, пользуясь низкой индивидуалистически-гражданской консолидацией, развратили, криминализировали и "лагеризировали" население.
При этом, низкая связность разных "миров" позволила настроить население России на поиск "внутреннего" врага и на ответ "внешнему врагу", при этом эти образы стремились смешать. "Внутренний вредитель" обязательно должен быть ещё и преследователем интересов других общностей, иначе его действия можно списать на случайность .
Так или иначе, но традиции человеконенавистнического отношения к населению , радикального антигуманизма у нас очень сильны.
Иван Грозный с его опричниной - незажившая рана. Это оправдать невозможно,но это оправдывается. Ведь историю надо любить, заслуживает она этого или нет.
"В Новгороде было казнено с применением различных пыток множество горожан, включая женщин и детей. Точный подсчёт жертв вёлся лишь на первых порах, когда Иван Грозный целенаправленно уничтожал местную знать и приказных, устроив суд в «Рюриковом городище» (было убито 211 помещиков и 137 членов их семей, 45 дьяков и приказных, столько же членов их семей). Среди убитых оказались: главные дьяки Новгорода К. Румянцев и А. Бессонов, боярин В. Д. Данилов, заведовавший пушечными делами, а также виднейший боярин Ф. Сырков, принимавший ранее участие в составлении «Великих Четьих-Миней» и построивший на свои средства несколько церквей (его сначала окунули в ледяную воду Волхова, а затем живьём сварили в котле). После этого царь начал объезжать новгородские монастыри, отбирая у них все богатства, а опричники осуществили общее нападение на новгородский посад (остававшийся до тех пор нетронутым), в ходе которого погибло неведомое количество людей. С храма св. Софии были сняты Васильевские ворота и перевезены в Александрову слободу.
Затем последовали казни, продолжавшиеся до 15 февраля. Было казнено с применением различных пыток множество горожан, включая женщин и детей. По сообщению русской повести о разгроме Новгорода, Иван велел обливать новгородцев зажигательной смесью и затем, обгорелых и ещё живых, сбрасывать в Волхов; иных перед утоплением волочили за санями; «а жен их, мужеск и женск пол младенцы» он повелел «взяху за руце и за нозе опако назад, младенцев к матерем своим и вязаху, и с великия высоты повеле государь метати их в воду». Священники и монахи после различных издевательств были забиты дубинами и сброшены туда же. Современники сообщают, что Волхов был запружен трупами; живое предание об этом сохранялось ещё в XIX веке.
Людей забивали до смерти палками, бросали в реку Волхов, ставили на правёж, чтобы принудить их к отдаче всего своего имущества, жарили в раскаленной муке. Новгородский летописец рассказывает, что были дни, когда число убитых достигало полутора тысяч; дни, в которые избивалось 500 − 600 человек, считались счастливыми.
Частные дома и церкви были ограблены, имущество и продовольствие новгородцев уничтожено. Отряды опричников, разосланные на 200—300 км, творили грабежи и убийства по всей округе"
(с. Википедия)
Когда и от каких истоков это началось? Сложно сказать.
Иван Грозный кажется важной точкой...Пётр Первый сделал много...
Но боюсь, что это "человеконаплевательство" было и при Владимире,и при Святославе, и при Игоре, и его черты очень узнаваемы, какая бы идеология их ни скрывала.
Тут можно зайти в тупик: это свойство системы или её элементов? Здесь разные партии расходятся.
Навальный и националисты из Парнаса, например, "человекоцентристы" - "Если наказать виновных в каждом конкретном случае мудаков и предателей, то всё будет хорошо и правильно". Это позиция восходит к хрестоматийному "ктовиноват", она же игра в "найди крайнего".
Это "микроизиммерение". Попытка разорвать порочный круг на уровне отдельных лиц.
Есть и другая позиция - "системоцентристы" винят климат, юриспруденцию, генетику, обычаи, процедуры, методы, идеологии и привычки. Эта позиция восходит скорее к "чтожнамделать" и к игре "а давайте рисовать другой ручкой, может, будет лучше".
Это "макро-измерение", попытка разорвать круг системно, на уровне принятия формальных корректирующих процедур и, реже, продуманных стратегий.
Бывают и "срединники" - я,наверное, из них. Я отрицаю тотальный генетический и климатический детерминизм, но не отрицаю исторической инерции.
Личность считаю важной, но в условиях коллективизма над незрелой(во фройдовско-адлеровско-рейсмановском смысле)нарциссической личностью доминируют общественные "привычки", а точнее, "понятия".
Управление осуществляется через показательную демонстрацию деятельности, но не через реальную работу, имеющую цель, имеющую эгоистическую ,личностную значимость, результат которой будет важен прежде всего для него самого.
Но себя-то "туфтой", "потёмконскими деревнями" и "имитацией бурной деятельности" не обманешь. Это лишает человека причин для устойчивого самоуважения, вызывает тревогу, страх и ненависть к тем,кто будет выносить "сор из избы". Это закрывает двери и для признания того же за другими.
Тут я прихожу к тому же пункту - даже если россиянин верит в Бога(или имеет четкую систему ценностей), в справедливость и в добро, то и тогда не факт,что он верит:
1)в себя(выученная беспомощность, плюс к тому окружающие будут непременно "добавлять" - "Какой же ты дурак наивный, раз пытаешься что-то сделать! Бубубубу! Ты - говно! Знай своё место! От добра добра не ищут! Ты просто выпендриваешься! Бубубу!Ты сам ,когда будешь на таком месте, будешь не лучше! Бубубу! Гагага!А если будешь, то мы тебе не дадим состояться - и доведем тебя до такого же жалкого состояния нарочно, чтоб доказать,что ты всё равно не прав! Бубубу!")
Есть люди,которых это не деморализует до потери способности к осмысленному действию с оглядкой на обратную связь от среды - но они-то как раз низкосензитивны и имеют слабо развитую совесть. И кто прошёл через сей фильтр пошлого нытья, - тот не особо уважает чужое чувство и чужое мнение, считая всех за "слабаков" и "быдло". Необоснованно - мы не дураки и не быдло, просто это токсический негативизм.
А человека чуткого и отзывчивого такое отношение сильно деморализует и ослабляет даже физически.
Тут работает "Правило Карамзина-Щербакова"
http://shcher-songs.narod.ru/shcher/part103.htm
Мы имеем самосбывающееся пророчество.
А значит, нужно Контр-Пророчество и Анти-Колдунство:)))
2)в то,что его действия окупятся и цель будет понята правильно "в другой полосе" социума, на другом конце диалога(которого у нас пока нет), что "подача" будет поймана, что "песня" будет подхвачена.
Здесь ситуация складывается опять невыгодно для социального отбора "на порядочность" - люди чрезмерно альтруистичные позволяют на себе всем ездить и ничего не ждут, но это не делает ситуацию лучше - а люди зрелые и эгоистичные ждут "обратной связи", "благодарности", но избалованные альтруистами нарциссы их "стопорят" - "Я могу это же получить и в другом месте,и бесплатно! А ты жадная сволочь и много от меня в ответ хочешь! Ты не знаешь жизни! Нельзя так с людьми - и я это тебе это на своём примере докажу!Пхахаха!".
И это пока НЕ считается ненормальным и даже преподносится как положительная особенность.
Нет. У нас как этноса и отдельных людей ЕСТЬ положительные и даже конкурентоспособные черты, но они лежат не в этой области.
Я отказываюсь считаться с этой народно-человеконенавистнической хренью, которая оправдывает хищническую манию величия и самообкрадывание.И я не считаю, что это меня разрушает или делает меня "русофобкой"
I don't subscribe to this point of view.
Ее не было; но в том и дело. Когда в зрелом моем возрасте возникали и решались крупные вопросы, политические и социальные, вводились реформы, я за поверкой обращался, между прочим, в свои детские годы и искал там зачатков, развитие которых теперь совершалось предо мной, вопросов, на которые давался теперь ответ законодательством и печатью; я спрашивал об отношении, в каком находились к тем самым вопросам мои современники тридцатых годов. - Тщетно; я не находил никакого отношения, никаких запросов, никаких зачатков. Пред крестьянскою реформой, например, с трудом я вошел в мысль, что прекращение крепостных отношений должно произвести коренной, глубокий, всеобъемлющий переворот. Таково было недоумение, оставленное во мне средой, меня воспитавшею, несмотря на то что я несколько лет уже занимал кафедру, достаточно, между прочим, был знаком с политическими и социальными учениями, современными и прошлыми, не говоря об истории.
Суждениями по многим вопросам и событиям внутренней политики я производил на приятелей, воспитавшихся в другой среде, впечатление "институтки"; употребляю это выражение, сказанное в те времена мне и обо мне одним известным России публицистом, которого не назову, но который вспомнит о своем отзыве, вызванном моею тогдашнею во многих отношениях наивностью.
Дело не во мне, разумеется. Существенна открывающаяся в этом полосатость общественного развития; именно полосатость, другого названия не приберу. Иное дело степень развития, иное - его характер, путь, которым оно идет, исходная точка, откуда движется. Иное - цвета радуги, один в другой переливающиеся от преломления лучей в однородной массе; иное - световые полосы, получаемые спектром от разносоставного тела. Такого рода полосы и в общественном сознании, именно в России. Для ясности укажу пример из моей же жизни, хотя из другого периода. Готовясь к Философскому классу, пробегал я между прочим тетрадки, по которым учился брат, и обрел трактат "De libertate" ("О свободе"). Там рассуждалось de libertate cogitandi, libertate dicendi, libertate agendi [о свободе мысли, свободе слова, свободе передвижения (лат.)] и доказывалось решительное право всякого на свободу мысли и слова. Это семинаристы учили и во всеуслышание исповедывали на публичных испытаниях во времена Аракчеева и Магницкого! Были ль они, при всем веровании в libertatem cogitandi и dicendi, либералами в том смысле, какого боялся Аракчеев или Шишков? Ничуть, и покойный Филарет спокойно слушал эти рассуждения, без опасений, что пред ним напрямки провозглашались принципы французской революции, тезисы известной "Declaration des droits de l'homme" ["Декларация прав человека" (фр.)]. Другой пример, в 1848 или 1849 году кто-то из петербургских мудрецов предложил запретить правила Василия Великого о монашестве, усматривая в них опасный коммунизм. Предложение Бутурлина вычеркнуть из молитвы Господней слова "Да приидет царствие Твое" я считаю басней, хотя о нем в свое время тоже говорили; но попытка к остракизму творений Василия Великого есть факт подлинный. Мы, до кого сомнение о Василии Великом отчасти касалось, не могли никак даже в толк взять: да чем же наконец грозит политическому порядку этот Учитель Церкви, один из "трех великих святителей"? В петербургском же мудреце опасение понятно, да и во всяком, кто бы взял творения Св. Отца вне исторической связи, вне места их в Церкви, а перешел к их чтению прямо от Фурье или Кабе. Вот наглядно два течения, идущие с разных точек, каждое своим руслом, и при встрече неизбежно возбуждающие взаимное о себе недоумение. Подробнее раскрывал я то явление некогда в рецензии на книгу "Странствия инока Парфения". Среди нас и с нами, говорил я, живет другой мир, нам незнакомый, с другим строем мысли, чуждым нам и непонятным, хотя лица эти известны нам, мы сталкивались с ними, говаривали, ведем с ними постоянные сношения. Но есть события, совершающиеся в этом, чужом для нас мире, которые нами не замечаются, не подозреваются в своем существовании, не узнаются, когда мы их и видим. Равно события и идеи нашего мира не замечаются и не понимаются этими людьми, среди нас живущими, но с мыслию, обонпол лежащею; совершенно в другом освещении представляется окружающее и нам и им. Это я и называю полосатым общественным развитием. Как быт живет в разных ярусах, так и мысль общественная течет разными струями одновременно, притом качественно разными, а не количественно; одна не есть степень другой. Невнимание к этому обстоятельству способно часто обмануть расчеты законодателя, обратить в ничто и даже во вред самые благонамеренные предначертания, и чем обширнее круг, ими обнимаемый, и чем они по-видимому основательнее теоретически, тем опаснее грозит разочарование.
Крепостное право ведомо было Коломне, и в частности мне, десятилетнему мальчугану. То же имение Черкасских, о котором было говорено, и еще ближе тот же дом Мещаниновых, о котором в настоящих "Записках" упоминается на каждой странице, знакомили меня с существом отношений. Цирюльник Алексей Иванович, дворовый мещаниновский человек, этот старичок с большою седою бородой, беззубый и со слезящимися старческими добрыми глазами, считал нужным, когда стриг, развлекать меня повествованиями о злом нраве шестидесятилетней барышни. "Она всегда была злая, сударь мой", - скажет он, отступя немного, остановившись и прищуренным взором осматривая, верно ли подрезаны виски. "Всегда была такая, не то что покойница Марья Ивановна, царство ей небесное. А эта, бывало, как пудришь ее и завиваешь к балу, кормит тебя оплеухами. Со страха руки трясутся, хуже портишь, а она-то злится пуще". Любимым его рассказом было повествование о походах в Москву и Петербург за отысканием Фортуната, тогда мальчика, а ко времени рассказа уже пятидесятилетнего старика. Отдан был Фортунат к немцу-портному, но бежал. Цирюльнику поручено было его отыскать, и поручение исполнено было с успехом. Рассказ Алексея Ивановича был рассказ охотника, который выслеживал зверка, ставил тенета и словил наконец. Сам Алексей Иванович принадлежал тоже к семейству, бежавшему от господ. Об этом он не рассказывал, ему было тяжело, понятно; но в доме у нас история была известна. Николай Иванович, старший брат Алексея, был глава семейства и старший конторщик или управляющий Ивана Демидовича Мещанинова, ведшего обширные торговые операции, человек смышлености и опытности образцовой, честности примерной. Не худо жилось у господина, который его любил и доверял ему, тем не менее он решил бежать. В глубокой тайне шли приготовления, тем более что семья была большая и собственного добра было у нее немало. Надо было найти подводы, извозчиков, уложиться и не дать заметить. Укладываясь к побегу, не хотел управляющий оставить и господские дела в расстройстве. Все бумаги привел в порядок, приготовил по всем статьям полную отчетность, переверил все склады, кассу и тогда уже, оставив в конторе ключи ото всего с полным обо всем отчетом, уехал с домочадцами. Его след пропал первоначально, и не утешен был Иван Демидович. Однако как же не отыскать было след? След был найден. Николай Иванович бежал в Одессу, торговал, нажил трехэтажный дом в Таганроге или Кременчуге (в которых-то из этих двух городов, название которых память моя смешала). Достать его сначала трудно было, он жил на вольной земле; однако где-то накрыли, и все беглое семейство возвращено было к прежнему быту. Наказания особенно сильного не последовало. Прежнего положения бывшему управляющему, разумеется, не было возвращено; но он сам себе составил наказание; он, до того примерно трезвый, запил, допился до чертиков и в белой горячке прибегал иногда к нам, на монастырь, с восклицаниями вроде следующих: "Слышите, слышите, батюшка, как они поют? Поют, гудят, смотрите, какие у них дудки чудные". Он указывал при этом на невидимых музыкантов в воздухе. Без смеха, с почтительным состраданием относились и отец мой, и домашние к болезни неудавшегося южнорусского негоцианта.
Злая барышня не терпела женатых и замужних. И рассказывалась история, как такой-то, тщетно умолявший о позволении жениться на такой-то, распорол наконец бритвой себе живот. Пригласили доктора; но самоубийца, упорствуя и противодействуя, вырывал из себя внутренности и умер-таки.
Все это и подобное я слышал, переживал своим сердчишком страдания, о которых мне повествовали; но общего вопроса о праве, не говоря юридическом, а человеческом и христианском, как-то не приходило, и недоумения не возникало: как-де это так, жениться, такое законное и правильное дело, не позволяют?
Никто и из окружающих никогда не проронил ни слова, которое бы дало повод начаться недоумению или же представлению о возможности других порядков.
Семья наша и все, кого случалось слыхать и видать, относились, очевидно, к крепостному праву, как относятся к стихийной силе, молнии и дождю, или к физическому закону тяжести, с которыми не спорят в существе и с которыми только обходятся так или иначе, покоряясь им, облегчая себя от них подходящими средствами, но не объявляя им войну самим в себе.
Предполагались бы в городе, и сравнительно немалом, общие городские интересы. Какие они были? Никогда никакого проблеска, никакой мысли о возможности органического, совокупного общественного труда на общественное благо. Есть то, что есть, прилаживайся к нему каждый; вот, по-видимому, была общественная мораль.
Несомненно, однако, были же собрания городские, конечно и дворянские, происходили выборы; но ни о том, ни о другом никогда я не слыхал. Имелось понятие, что существует голова, бургомистры, ратманы, исправник, предводитель, судьи, заседатели; но чтобы в ум запало понятие о различии должностей выборных и коронных, до этого не доходило.
Не доходило в целые шесть лет развития (с 8 до 14 лет), когда я читал уже и газеты, и журналы, и следил даже за политикой.
Но около меня самого как будто пустое место было; взор находил только разные образцы домашней жизни, разные виды приходских и школьных отношений; понятие же о городском обществе отсутствовало, и мне тем более это странно теперь, что в других старинных городах сознание коллективной городской личности никогда не прерывалось. Или, может быть, не видел я того в Коломне только потому, что семья моя не принадлежала к городскому сословию?
В течение помянутого периода не было ни войны, ни другого крупного политического события, которое могло бы служить огнивом, извлекающим из кремня искру, и положило бы в меня зачаток политических идей, не из книг взятых, а жизнию указанных. Из крупных событий были: пожар Зимнего дворца; читалось об этом, и даже слышан был рассказ очевидца. Учредилось Министерство государственных имуществ; проведена первая железная дорога (Царскосельская); государь переломил ключицу в Чембаре и, проезжая обратно в столицу, останавливался и даже ночевал в Коломне; с прочими я глазел по целым часам перед окнами, где он останавливался. Были какие-нибудь у кого-нибудь разговоры с каким-нибудь политическим оттенком? Ни у кого, никогда, никаких. Всего каких-нибудь три, четыре года перед тем произошло усмирение польского мятежа, восемь лет тому назад случилось 14 декабря. Никогда не слышал я от окружающих ни слова ни о том, ни о другом. Только раз, на просьбу дать что-нибудь почитать, отец вынес мне из ризницы Доклад Верховного суда о декабрьском возмущении; я прочитал его, запомнил, но оставил он во мне впечатления столько же, сколько оставило бы описание какого-нибудь политического происшествия в Гонолулу.
Слыхал я беседы и о государе, и о высших правительственных местах, но представления были детские, отчасти сказочные. С любовью передавались рассказы, на большую половину мифические, о царских детях Александре и Константине, их разных характерах, их времяпровождении, саги о Константине Павловиче, который-де не умер, а скрывается и находится с государем-братом в переписке. Этим мифическим рассказам не верил сам, кто рассказывал: это была народная поэзия.
Отдам справедливость моим землякам: к двум общественным вопросам они были неравнодушны - к военному постою и к городской стене. Постоем сильно тяготились: состоятельный гражданин за долг почитал иметь два дома, из коих один для постоя. Учреждение городских казарм было общим желанием, и оно потом было исполнено. Негодовали горожане, что из материалов городской стены местные власти строят дома, даже хлопотали в высших сферах о ее поддержании и даже успели, правда, отчасти только. Стены валились, крошились; упала и Мотасова башня, о которой была речь выше (в первой главе). Упала она почти на моих глазах. Еще за несколько месяцев обнесена была она забором по берегу и по самой реке; событие очевидно было предвидено. Страшный грохот заставил меня раз вздрогнуть, когда я шел из училища домой обедать; а когда после обеда возвращался на вечерний класс намеренно "низом", то есть ближайшею к берегу улицей, на берегу и в воде лежали глыбы камней наместо высившейся башни; она рухнула с самого основания, подгрызенная временем и водой в своей подошве.
Жизнь горожане вели затворническую. Лавка и церковь - вот единственные места выходов, и первая притом исключительно для мужского населения, если не считать торговок, сидевших в палатках или с лотками на открытом воздухе. Откуда этот теремной режим, когда в высшем сословии терем уже кончился, а в низшем, то есть крестьянском, его даже не бывало? И тем удивительнее, что купечество пополнялось выходцами из деревень же. В том же Деднове, тех же Ловцах, откуда вышел купец-гуртовщик или грузовщик, дед и даже отец его, даже, может быть, сам он был обыкновенным крестьянином, и жена его с дочерью не сидели за занавесками окон, с боязнию даже посмотреть на проходящих по улице. Тем не менее, со вступлением дедновца в купечество, вступал в свои права и терем, эта анахроническая пародия на боярство, которое само освободило свой женский пол от затворничества.
С ужасом рассказывали по Коломне, и вероятно в преувеличенном виде, о неожиданно эманципировавшейся даме купеческого семейства, которая открыто принимала уланских офицеров и - о ужас! - даже каталась с ними. Кататься можно женщине из приличного семейства; но на это положено определенное время, Масленица, когда по назначенному десятилетиями, а может быть веками, маршруту вереницы экипажей совершают круг по городу, причем повелевается преданием сидеть неподвижно, со взором, безжизненно устремленным в спину кучера.
Я сказал о Деднове, из которого по преимуществу пополнялось коломенское купечество. Дедново - невольная колония Великого Новгорода, царем ли Иваном, или ранее того населенная. В этом селе есть София, существуют "концы", как в метрополии; слышатся следы и новгородского наречия; но предания политической свободы исчезли, тем более что к моему времени Дедново было уже в крепостном владении фаворита Екатерины, Измайлова, славившегося, между прочим, сумасбродными потехами и необузданным характером. Он заманивал исправников и заседателей, чтобы высечь, находя в этом удовольствие. В своем епифанском имении он пригласил раз из города соборное духовенство с чудотворной иконой. Отправилось духовенство, хотя недоумевало о внезапном приливе набожности у вельможи, слывшего за вольнодумца. Встретили с почетом экипаж, привезший икону и духовенство. Вносят чередом икону в залу; священник или протоиерей начинает молебен в присутствии безногого барина, вкаченного на кресле. Но в ту же минуту отворились двери с обоих боков, и с одной стороны входят музыканты, с другой вбегают наряженные плясуны. Начинается пляска.
"Пляши, отец! - приказывает хозяин (а за ним гайдуки с нагайками), - иначе запорю". Колебался служитель алтаря, но вынужден был отплясывать в облачении в такт скоморохам пред иконой. "Ну, батька, благодарю, отвел душу! - воскликнул утешенный сумасброд, отсыпая горсть золотых. - Вот тебе за потеху. А если бы заупрямился, жив бы отсюда не вышел". Это рассказ моей тещи, епифанской родом. От нее же слышано следующее. Козлов, брат ее воспитательницы, сенатор, охотился вместе с Измайловым, который ему доводился соседом. Повздорили о чем-то. На обратном пути Измайлов, смягчившись внезапно, стал усиленно приглашать Козлова к себе. "Нет, брат, слуга покорный", - отвечал сенатор, пересел в свой экипаж и велел кучеру ударить по лошадям. - "Умно, братец, сделал, - признался Измайлов при следующем свидании с Козловым, - было бы худо".
Должно быть, окрестности Коломны, как пограничного со степью и инородцами города, вообще служили местом ссылки. Сужу так по разнообразию произношения; не выходя из города, я слышал, и притом частию от горожан, частию от подгородных, и щоканье, и цоканье, и смягчение, и расширение гласных: цаво (чего), лебóще (либо что), нашелси впиреди, лезя (лезет), идёть (идет) и т.п.; и притом у разных разное, в одном селе та, в другом другая особенность: ясный след происхождения из разных мест и от разных племен.
_____________________________________________________________________________________
Орфокомментарий:
Нда. Многое узнаваемо - хотя, казалось бы, и переворот, и развал СССР потом должны были дважды смешать все карты и все "касты".
Но игра не меняется. Видимо, таковы механики самой колоды - пока все её элементы тождественны себе на более глубоком - быть может,воспитательно-психологическом поле - характер игры остается самоподобным.
Потом, думается, это теплохладное расслоение сыграло свою роль в становлении "четрёхмастного перуната" - коррумпированного сплава номенклатуры(бубновая масть), силовиков(пикейная масть), воров-в-законе(червовая масть) и церкви(трефовая масть).
(сейчас к церкви пытаются приплавить всю культуру,образование и науку, "повязав" с мафией население ещё более плотно и надёжно),
- которые, пользуясь низкой индивидуалистически-гражданской консолидацией, развратили, криминализировали и "лагеризировали" население.
При этом, низкая связность разных "миров" позволила настроить население России на поиск "внутреннего" врага и на ответ "внешнему врагу", при этом эти образы стремились смешать. "Внутренний вредитель" обязательно должен быть ещё и преследователем интересов других общностей, иначе его действия можно списать на случайность .
Так или иначе, но традиции человеконенавистнического отношения к населению , радикального антигуманизма у нас очень сильны.
Иван Грозный с его опричниной - незажившая рана. Это оправдать невозможно,но это оправдывается. Ведь историю надо любить, заслуживает она этого или нет.
"В Новгороде было казнено с применением различных пыток множество горожан, включая женщин и детей. Точный подсчёт жертв вёлся лишь на первых порах, когда Иван Грозный целенаправленно уничтожал местную знать и приказных, устроив суд в «Рюриковом городище» (было убито 211 помещиков и 137 членов их семей, 45 дьяков и приказных, столько же членов их семей). Среди убитых оказались: главные дьяки Новгорода К. Румянцев и А. Бессонов, боярин В. Д. Данилов, заведовавший пушечными делами, а также виднейший боярин Ф. Сырков, принимавший ранее участие в составлении «Великих Четьих-Миней» и построивший на свои средства несколько церквей (его сначала окунули в ледяную воду Волхова, а затем живьём сварили в котле). После этого царь начал объезжать новгородские монастыри, отбирая у них все богатства, а опричники осуществили общее нападение на новгородский посад (остававшийся до тех пор нетронутым), в ходе которого погибло неведомое количество людей. С храма св. Софии были сняты Васильевские ворота и перевезены в Александрову слободу.
Затем последовали казни, продолжавшиеся до 15 февраля. Было казнено с применением различных пыток множество горожан, включая женщин и детей. По сообщению русской повести о разгроме Новгорода, Иван велел обливать новгородцев зажигательной смесью и затем, обгорелых и ещё живых, сбрасывать в Волхов; иных перед утоплением волочили за санями; «а жен их, мужеск и женск пол младенцы» он повелел «взяху за руце и за нозе опако назад, младенцев к матерем своим и вязаху, и с великия высоты повеле государь метати их в воду». Священники и монахи после различных издевательств были забиты дубинами и сброшены туда же. Современники сообщают, что Волхов был запружен трупами; живое предание об этом сохранялось ещё в XIX веке.
Людей забивали до смерти палками, бросали в реку Волхов, ставили на правёж, чтобы принудить их к отдаче всего своего имущества, жарили в раскаленной муке. Новгородский летописец рассказывает, что были дни, когда число убитых достигало полутора тысяч; дни, в которые избивалось 500 − 600 человек, считались счастливыми.
Частные дома и церкви были ограблены, имущество и продовольствие новгородцев уничтожено. Отряды опричников, разосланные на 200—300 км, творили грабежи и убийства по всей округе"
(с. Википедия)
Когда и от каких истоков это началось? Сложно сказать.
Иван Грозный кажется важной точкой...Пётр Первый сделал много...
Но боюсь, что это "человеконаплевательство" было и при Владимире,и при Святославе, и при Игоре, и его черты очень узнаваемы, какая бы идеология их ни скрывала.
Тут можно зайти в тупик: это свойство системы или её элементов? Здесь разные партии расходятся.
Навальный и националисты из Парнаса, например, "человекоцентристы" - "Если наказать виновных в каждом конкретном случае мудаков и предателей, то всё будет хорошо и правильно". Это позиция восходит к хрестоматийному "ктовиноват", она же игра в "найди крайнего".
Это "микроизиммерение". Попытка разорвать порочный круг на уровне отдельных лиц.
Есть и другая позиция - "системоцентристы" винят климат, юриспруденцию, генетику, обычаи, процедуры, методы, идеологии и привычки. Эта позиция восходит скорее к "чтожнамделать" и к игре "а давайте рисовать другой ручкой, может, будет лучше".
Это "макро-измерение", попытка разорвать круг системно, на уровне принятия формальных корректирующих процедур и, реже, продуманных стратегий.
Бывают и "срединники" - я,наверное, из них. Я отрицаю тотальный генетический и климатический детерминизм, но не отрицаю исторической инерции.
Личность считаю важной, но в условиях коллективизма над незрелой(во фройдовско-адлеровско-рейсмановском смысле)нарциссической личностью доминируют общественные "привычки", а точнее, "понятия".
Управление осуществляется через показательную демонстрацию деятельности, но не через реальную работу, имеющую цель, имеющую эгоистическую ,личностную значимость, результат которой будет важен прежде всего для него самого.
Но себя-то "туфтой", "потёмконскими деревнями" и "имитацией бурной деятельности" не обманешь. Это лишает человека причин для устойчивого самоуважения, вызывает тревогу, страх и ненависть к тем,кто будет выносить "сор из избы". Это закрывает двери и для признания того же за другими.
Тут я прихожу к тому же пункту - даже если россиянин верит в Бога(или имеет четкую систему ценностей), в справедливость и в добро, то и тогда не факт,что он верит:
1)в себя(выученная беспомощность, плюс к тому окружающие будут непременно "добавлять" - "Какой же ты дурак наивный, раз пытаешься что-то сделать! Бубубубу! Ты - говно! Знай своё место! От добра добра не ищут! Ты просто выпендриваешься! Бубубу!Ты сам ,когда будешь на таком месте, будешь не лучше! Бубубу! Гагага!А если будешь, то мы тебе не дадим состояться - и доведем тебя до такого же жалкого состояния нарочно, чтоб доказать,что ты всё равно не прав! Бубубу!")
Есть люди,которых это не деморализует до потери способности к осмысленному действию с оглядкой на обратную связь от среды - но они-то как раз низкосензитивны и имеют слабо развитую совесть. И кто прошёл через сей фильтр пошлого нытья, - тот не особо уважает чужое чувство и чужое мнение, считая всех за "слабаков" и "быдло". Необоснованно - мы не дураки и не быдло, просто это токсический негативизм.
А человека чуткого и отзывчивого такое отношение сильно деморализует и ослабляет даже физически.
Тут работает "Правило Карамзина-Щербакова"
http://shcher-songs.narod.ru/shcher/part103.htm
Мы имеем самосбывающееся пророчество.
А значит, нужно Контр-Пророчество и Анти-Колдунство:)))
2)в то,что его действия окупятся и цель будет понята правильно "в другой полосе" социума, на другом конце диалога(которого у нас пока нет), что "подача" будет поймана, что "песня" будет подхвачена.
Здесь ситуация складывается опять невыгодно для социального отбора "на порядочность" - люди чрезмерно альтруистичные позволяют на себе всем ездить и ничего не ждут, но это не делает ситуацию лучше - а люди зрелые и эгоистичные ждут "обратной связи", "благодарности", но избалованные альтруистами нарциссы их "стопорят" - "Я могу это же получить и в другом месте,и бесплатно! А ты жадная сволочь и много от меня в ответ хочешь! Ты не знаешь жизни! Нельзя так с людьми - и я это тебе это на своём примере докажу!Пхахаха!".
И это пока НЕ считается ненормальным и даже преподносится как положительная особенность.
Нет. У нас как этноса и отдельных людей ЕСТЬ положительные и даже конкурентоспособные черты, но они лежат не в этой области.
Я отказываюсь считаться с этой народно-человеконенавистнической хренью, которая оправдывает хищническую манию величия и самообкрадывание.И я не считаю, что это меня разрушает или делает меня "русофобкой"
I don't subscribe to this point of view.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2016-01-12 03:30 am (UTC)no subject
Date: 2016-01-12 05:27 am (UTC)Всегда Вам этого желаю:))))